Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

аспекте ведущую роль играла вторая сторона: в какой именно из выбираемых религий как внешнее (ритуальное — для «масс»), так и внутреннее (мистико-догматическое — для образованной части правящей верхушки) идеологическое обеспечение власти было наиболее эффективным, а ее оформление титулами, инсигниями и ритуалами — наиболее впечатляющим. В этом аспекте показательны два факта: запрет передачи императорских инсигний «варварам» и осуждение династических связей с их правителями (Константин Багрянородный, 1991. С. 54–65) при ярко выраженном желании Владимира породниться с византийским правящим домом (как до этого удалось это сделать с чешским и, возможно, болгарским) (ПСРЛ. Т. 1. Л. 37 об., 38). В обоих указанных случаях язычество выступает для Владимира, решившего добиться цели, досадным, но легко (по викингской традиции) устранимым препятствием. Безусловно, и византийские атрибуты власти были самыми «привлекательными», и династический брак с родственницей василевса — самым престижным. К соображениям «престижа» власти в военно-дружинной среде можно, вероятно, отнести и сразу последовавший отказ от иудаизма из-за слабости его последователей: «Аще бы Бог любил вас и закон ваш, то не были бы расточены по чужим землям» (Там же. Л. 28). Вряд ли пользовалась бы популярностью среди дружинников религия разгромленного ими же государства; предполагаемый каганский титул Владимира (Иларион, 1990. С. 206) связан скорее не с соображениями престижа, а с претензиями на бывшие земли Каганата. Тем более что он употреблен в одной фразе одновременно с термином византийского происхождения «единодержец» (Там же). Принять же веру в победоносного Вседержителя, помогавшего «грекам» дважды торжествовать над русами-язычниками (в 941 и 971 гг.), было для воинов-профессионалов не зазорно. Наглядное превосходство одного «бога» над другим — типично языческая психология, проявление которой наблюдалось и при «крещении» Прибалтики меченосцами в 1211 г.: «Мы признаем, что Бог ваш выше наших богов: побеждая нас, Он склонил наши души к почитанию Его» (Генрих Латвийский, 1996. С. 242). Для Владимира (по «Сказанию») этот вопрос также был существен: лишь когда греки доказали всемогущество христианского Бога тем, что Он наслал на «жидов, его же распяхом», «римляны», чьими руками «расточил» этот народ «по странам» и превратил в рабов (ПСРЛ. Т. 1. Л. 28–28 об.), он стал слушать их дальше.

Внешнеполитический аспект — на самом деле самый сложный и дискуссионный, как и детали пребывания русских в Византии в 988 г. в освещении отечественных и византийских источников. Логическим продолжением деятельности Владимира по восстановлению границ державы Игоря после волжской кампании 985 г. должно было стать движение в южном направлении, с целью подтвердить власть над крымскими и «хазарскими» владениями Руси. Их потеря (если не для Руси, то для Владимира) косвенно доказывается господством в степях враждебных лично ему (а до этого благорасположенных к Ярополку) печенегов. Другой косвенный факт: наличие в 986 г. в Киеве общины[224] «Жидов Хозарстиих», которые, наряду с зарубежными послами, проповедовали свою веру. Третье доказательство (от «умолчания»): отсутствие упоминаний о других походах русских в Крым, кроме 988 г. на Корсунь. С учетом того, что в этом году в данном регионе упоминается в качестве князя Тмутараканского сын Владимира Мстислав (ПСРЛ. Т. 1. Л. 42), увязываются воедино два направления внешней политики — «поиск веры» и возврат утраченных владений, оба связанные с корсунскими событиями в трактовке ПВЛ.

В отличие от предыдущих «внутренних» (лишь война с Волжской Болгарией потребовала союза с торками) эта «воссоединительная» кампания требовала выхода на международную арену и определенной дипломатической подготовки. Кстати, последняя, как и вся эта кампания, была, возможно, направлена в том числе и на оживление торговли по Волжскому пути при желании взять ее в свои руки. В этом свете вполне вероятными представляются и русское посольство в Хорезм, и договоренности с новыми хозяевами нижневолжских степей — торками. Конечная неудача войны с Болгарией, так образно отраженная летописью, возможно, была одной из причин обратить внимание на иные варианты пути на Восток (через Восточное Причерноморье), а затем и на альтернативный источник товаров «престижного потребления» — Византию. Видеть в этом шаге Владимира попытку овладеть Крымом и возродить «имперскую» политику, для которой «престижная» религия, титулы и инсигнии власти, а также династический брак были лишь внешним антуражем, вряд ли стоит. После разгрома Каганата и оттеснения Болгарии от черноморских берегов здесь оставались лишь две серьезные силы: печенеги и Византия. Последняя уже выступала посредницей в отношениях первых с русскими князьями, Святославом в частности (Скилица, 1988. С. 132). Врагом империи, при любых отношениях ее с кочевниками, Владимиру становиться не было никакого резона. Сделать же «греков» союзниками, даже против их воли, — абсолютно оправдано во всех отношениях. В этой связи вполне естественным жестом представляется присылка русского («тавроскифского») вспомогательного отряда, использованного для подавления мятежа Варды Фоки (Михаил Пселл, 1978. С. 10, 266).[225] Отсутствует логика в упорном (по версии НПЛ) и странном, в свете общих принципов византийской внешней политики, нежелании Константина и Василия пойти навстречу желанию Владимира принять крещение во владениях ромеев, в нехарактерной для династийно-брачной практики присылке военного отряда в качестве «вена». Скорее всего, либо, как это уже упоминалось в литературе, предположительно мятежный Херсонес был взят тем же русским отрядом для василевсов, либо последние соглашались крестить князя, но без представления титулов и инсигний, приличествующих правителю державы, принявшей одну из «легитимных» религий, а также без необходимого Владимиру (по многим соображениям) династического брака. Политические же интересы двух стран если где на Понте и перекрещивались, так в Корсуни, так как для Византии главным на ближайшую перспективу было покорение Болгарии, а для Руси — закрепление в восточнокрымских и таманских владениях бывшего Каганата и отношения с печенегами.

Но главный вопрос был не в князе: Ольга и, возможно, Святослав понимали выгоду христианизации во всех аспектах, но против нее была главная военная и все более политизирующаяся сила державы — дружина. Также осознавая это, Владимир обращается не к ней, а к «болярам» и «старцам градским», и именно с ними решает вопрос о выборе веры. «Боляре» в данном случае не представляют дружину, так как авторитетом у них пользуется не Святослав за военную удачу, а Ольга — за «мудрость» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 37 об.). Именно этому слою, причастному к управлению, излагал свою внешнеполитическую программу Святослав в 969 г. (Там же. Л. 20–20 об., 36 об., 37). Но «испытывать веру» (а не принимать ее) посылает Владимир «имаше у себе мужи», «добры и смыслены» (Там же. Л. 36 об.), то есть, судя по всему, верхушку дружины, мнение которой значило много, доверие же князя ей льстило. Именно они должны были определить, какая из служб какому из богов может быть «люба… князю и